Глава 1: Пепел первой ночи

Песок скребся в стены хижины — неумолимо, как время. Оби-Ван сидел на полу, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел, как тонкая струйка пыли просачивается сквозь щель в ставне. Снаружи выла буря, завывала голосом, который он уже научился узнавать — голосом пустоты, голосом Татуина. Руки горели. Даже через бинты из грубой ткани он чувствовал, как кожа пульсирует жаром, будто до сих пор помнит лаву Мустафара. Кеноби сжал пальцы, и боль вспыхнула ярче, настойчивее. Он зашипел сквозь зубы и выругался — коротко, зло, так, как не позволял себе двадцать лет под сводами Храма. Здесь не было Храма. Не было Магистра Йоды, не было Совета, не было правил. Только песок, боль и тишина. На столике перед ним лежал лист бумаги. Чистый, почти светящийся в тусклом свете лампы. Оби-Ван протянул руку, взял перо — старое, рассохшееся, найденное среди рухляди предыдущего хозяина хижины. В чернильнице плескалась густая черная жидкость, похожая на кровь. Он окунул перо, поднес к бумаге... и замер. Слова не шли. Они застревали где-то в горле — в легких, в памяти, той самой, что каждый раз показывала ему лицо Энакина, перекошенное ненавистью и болью. 'Ты был моим братом, Энакин. Я любил тебя.' Фраза всплыла в голове, но тут же растаяла, как дым. Слишком дешево. Слишком мало. Оби-Ван положил перо, сжал ладони вместе, чувствуя, как бинты натирают свежие волдыри. Буря за окном стихла на миг, и в этой паузе он услышал — или ему почудилось? — детский плач. Тот, что прятался под навесом на окраине поселения. Сын Энакина. Наследник Скайуокера, оставленный на его, Кеноби, попечение. Он встал, подошел к колыбели в углу, поправил одеяло — грубое, пахнущее пылью и стручками. Малыш заворочался, нахмурился во сне, но не проснулся. Татуин — жестокое место для младенцев, но Оби-Ван знал, что держать дитя вдали от войны — единственное, что он может сделать правильно. Вернувшись к столу, он снова взял перо. И на этот раз заставил себя писать. Буквы выходили корявыми, неровными — руки дрожали от перенапряжения, от усталости, от того, что он не спал трое суток. Но он писал: 'Энакин. Сегодня песок засыпал порог. Я вспомнил, как ты жаловался на жару во время нашей первой миссии на Татуине — кажется, сто лет назад. Ты тогда хотел есть, а я сказал, что джедай должен уметь терпеть. Ты скорчил рожу и ответил: "Терпеть — это скучно, Оби-Ван". Ты был прав. Терпеть — это ад. Я терплю каждый миг, каждую секунду, когда вижу твое лицо перед тем, как уснуть. И не знаю, зачем пишу это письмо. Ты никогда его не прочтешь. Где бы ни был твой призрак — в Силе или в пустоте — вряд ли ему нужны оправдания. Но я должен сказать. Я не хотел тебя убивать. Я хотел спасти. И я не знаю, когда спасать превратилось в убивать. Наверное, в тот миг, когда ты сказал, что можешь больше никогда не вернуться. Или когда я понял, что твоя любовь к Падме сделала тебя глухим к голосу разума. Или когда я стоял с мечом над твоим обрубком и думал: "Это еще можно исправить". Но нет. Нельзя. Я слышу крики песчаной бури и думаю, что это ты зовешь меня. Глупо. Ты не зовешь. Ты проклинаешь. И я принимаю это проклятие, как принимаю шрамы на руках — как цену, которую должен заплатить. Люк плачет во сне. Он похож на тебя, только глаза другие — твоей матери. Я постараюсь вырастить его правильно, не повторяя твоих ошибок. Не повторяя своих. Хотя, возможно, все ошибки уже повторены, и нам остается лишь жевать пепел. Оби-Ван.' Он отложил перо, сдул песчинки с листа. Буря стихла окончательно. За ставнями занимался рассвет — тусклый, оранжевый, тяжелый. Оби-Ван сложил письмо, но не запечатал. Поднес к лампе, дал огню лизнуть краешек бумаги. Пепел осыпался на стол, смешался с пылью. Еще одно письмо, которое никто никогда не прочтет. Он поднялся, подошел к колыбели, покачал ее. Ребенок затих. Оби-Ван посмотрел на свои руки — кожа под бинтами казалась темной, словно он уже сейчас носил пепел всех своих мертвых.