Глава 2: Скорлупа надежды

Прошло три дня, прежде чем Оби-Ван снова взялся за перо. Ладонь всё ещё ныла, но повязки уже можно было снять — шрамы затянулись неровными белыми линиями, похожими на трещины на высохшей глине. Люк спал в своей колыбели, завернутый в грубую ткань, и тихое дыхание ребёнка звучало как единственный ритм, который этот мир ещё не растерял. За окном песок перекатывался с места на место, словно время здесь тоже было песком — сыпучим, бесконечным, безжалостным. Оби-Ван сел за стол, вытащил обгоревшую бумагу из ящика (ту самую стопку, что он нашёл в заброшенной хижине) и обмакнул перо в чернила, сделанные из сажи и воды. Чернила пахли гарью — слишком уместно. «Энакин, — начал он, но буквы поплыли. — Я не знаю, зачем пишу. Ты не прочтёшь. Ты даже не знаешь, что я ещё жив. Может, это и к лучшему: если бы ты знал, ты бы пришёл. И тогда мне пришлось бы снова тебя убивать. Я не уверен, что смогу. Во второй раз — легче? Нет. Не легче. Ты всегда был моим самым трудным уроком, а я — твоим самым большим разочарованием.» Перо застыло. За окном ветер завывал, и в этом вое Оби-Вану почудился голос — не физический, а тот, который он носил в себе годами. Голос Энакина, каким он был до Мустафара: «Мастер, вы когда-нибудь ошибались? По-настоящему?» — спросил он тогда, на Корусанте, глядя на закат сквозь прозрачные стены Храма. «Все мы ошибаемся, Энакин. Важно — признать ошибку и исправить её.» «А если исправить нельзя?» — «Тогда жить с ней. И не дать ей повториться.» Оби-Ван сжал перо так, что оно хрустнуло. «Я живу с тобой, — написал он дальше. — Ты — моя ошибка, которую я не могу исправить. Я таскаю тебя в себе, как шрапнель. Каждое утро просыпаюсь и вижу твоё лицо — не то, искажённое ненавистью, а то, прежнее, когда ты смеялся над шуткой Квинлана или чинил дроида на скорости мысли. Я скучаю по тому мальчишке, Энакин. И ненавижу себя за то, что позволил ему умереть.» Он отложил перо и встал. Заглянул в колыбель — Люк нахмурился во сне, крошечные кулачки сжались. «Твой отец тоже так спал, — тихо сказал Оби-Ван младенцу. — Беспокойно. Словно даже во сне сражался с тьмой.» Ребёнок вздохнул и разжал пальцы. Оби-Ван вернулся к письму. «Я пытаюсь объяснить тебе, почему так вышло. Почему я не смог тебя спасти. Говорят, джедай должен отпускать привязанности. Но ты был не привязанностью — ты был частью меня. Моим братом. Моим сыном. И когда я отрубил тебе руки и ноги, я отрубил часть себя. Теперь я хромаю даже в Силе.» В углу комнаты загудел испаритель — старый, дребезжащий звук. Оби-Ван вздрогнул. Рука дрогнула, и чернила разлились кляксой, похожей на пятно крови. «Знаешь, что самое страшное? — продолжал он, уже почти не глядя на бумагу. — Я до сих пор люблю тебя. После всего. После смерти Падме, после смерти миллионов, после того, как ты сжёг галактику — я люблю того мальчика, который сказал мне: „Я никогда не подведу вас, мастер“. И это моя величайшая вина. Потому что любовь не должна была помешать мне сделать выбор. Но она помешала. Я колебался на берегу лавы. Я хотел, чтобы ты прыгнул и упал в мои объятия, а не в огонь. Глупец.» Он замолчал, глядя, как песок сыплется за окном. Где-то далеко завыл таскенский рейдер, и звук повис в воздухе, как нота разбитой струны. Оби-Ван дописал: «Я не прошу прощения. Я не прошу понимания. Я просто хочу, чтобы ты знал: я помню. Помню каждую секунду. И пока я жив, я буду помнить. Даже когда пепел Мустафара остынет до камня, я буду помнить тебя, Энакин. Моего падавана. Моего друга. Моего величайшего провала.» Он сложил письмо, но не сжёг его. Вместо этого он спрятал лист в щель стены, за камнем, туда, где никто никогда не найдёт. «Может, через тысячу лет какой-нибудь археолог найдёт эти слова, — подумал Оби-Ван. — И решит, что это сумасшедший старик писал в пустыне. И будет прав.» Люк заплакал. Оби-Ван подошёл, взял его на руки, прижал к груди. Малыш уткнулся носом в его шею, и тепло маленького тела почти заглушило пустоту. «Какой же ты лёгкий, — прошептал Оби-Ван. — И какой тяжёлый груз.» Он начал ходить по комнате, напевая старую мелодию с Набу — ту, что Падме пела им обоим, когда они были молоды и не знали, что мир сгорит. За окном песок продолжал перекатываться. Время шло. И Оби-Ван писал следующее письмо в своей голове, зная, что никогда не поставит на нём точку.