Глава 4: Последнее письмо

Оби-Ван сидел на краю своей койки, глядя на заходящее солнце Татуина. Прошло десять лет. Десять лет песка, тишины и взглядов, полных укора. Он больше не писал писем. Три, спрятанные в стене, лежали там, как кости старого скелета. Но сегодня, в день, когда Люку исполнилось десять, он почувствовал, что должен написать последнее. Он достал потрепанный датапад, пальцы, когда-то ловко владевшие световым мечом, теперь дрожали. «Энакин», — начал он, но курсор мигал, слова не шли. Он вздохнул и начал снова. «Энакин. Сегодня твоему сыну исполнилось десять лет. Он сильный, упрямый, любит приключения — весь в тебя. Но он другой. В нем нет тьмы, которая пожирала тебя. Или я просто хочу в это верить. Я научил его собирать влагу, чистить репульсоры и читать по звездам. Я не учу его Силе. Пока нет. Может быть, никогда. Я боюсь, Энакин. Боюсь, что повторю свои ошибки. Что сломаю его, как сломал тебя». Оби-Ван остановился, провел рукой по лицу. Глаза щипало от песка и тоски. «Я не сказал тебе главного тогда, на Мустафаре. Не сказал, что прощаю тебя. Не за то, что ты сделал — за это нет прощения. Но я прощаю тебя за то, что ты стал моим братом, моим другом, моим поражением. Я должен был быть лучше. Я должен был видеть. Я должен был сказать тебе, что люблю тебя, прежде чем ты превратился в пепел, который я до сих пор чувствую на своих руках». Тишину нарушил детский крик снаружи. Люк звал его: «Бен! Иди посмотри!» Оби-Ван улыбнулся — редкая, горькая улыбка. Он продолжил печатать. «Я больше не буду писать тебе. Это последнее письмо. Я отпускаю тебя, Энакин. Не как джедай, не как учитель. Как человек, который когда-то держал твою руку и обещал быть с тобой. Я нарушил это обещание. Но я исполню другое — я выращу твоего сына в любви, а не в страхе. И если однажды он зажжет световой меч, я надеюсь, что его свет будет чистым. Прощай, мой падаван. Прощай, мой брат. Твой Оби-Ван». Он вышел из хижины. Солнце окрашивало небо в багровый, такой же, как лава Мустафара. Люк махал ему с дюны, его рыжие волосы развевались на ветру. Оби-Ван подошел к мальчику. — Что там? — спросил он. — Смотри, Бен! Фермопаук! Я почти его поймал, — Люк смеялся, его глаза сияли. Оби-Ван положил руку на плечо мальчика, и впервые за десять лет пепел на его руках перестал жечь. Не потому, что вина исчезла. А потому, что рядом с ним стояло будущее, которое он обещал спасти. Он не обернулся на хижину, где в стене лежали три письма. Он смотрел вперед — на закат, на песок, на мальчика, который однажды, возможно, все поймет. — Пойдем, — сказал Оби-Ван. — Я расскажу тебе историю о храбром рыцаре, который спас галактику. Люк побежал вперед, а Оби-Ван знал — он никогда не расскажет эту историю до конца. Или, может быть, расскажет. Когда придет время. В ту ночь он не сжег письмо и не спрятал его. Он просто отпустил его в Силу, позволив словам стать частью ветра, который вечно гулял по пустыне. Частью надежды.