Глава 3: Тень прошлого

Песок скрипел под ногами, когда Оби-Ван вышел из хижины на рассвете. Третий день. Третья попытка. Он смотрел на горизонт, где две луны Татуина бледнели в утреннем свете, и чувствовал, как пустота внутри разрастается, словно песчаная буря. Люк спал в кроватке, его маленькое лицо было спокойным — таким невинным, каким никогда не было лицо Энакина после первого же урока. Оби-Ван сел за стол, вытащил из ящика помятый лист бумаги и обмакнул перо в чернила. «Энакин, — начал он, и рука дрогнула. — Сегодня Люк улыбнулся во сне. Это была улыбка, которую я помню на твоём лице, когда ты впервые починил своё дроида. Ты тогда сказал: „Мастер, я чувствую, что всё возможно“. Теперь я смотрю на твоего сына и вижу тот же огонь. Но я боюсь, что этот огонь сожжёт его так же, как сжёг тебя». Он остановился, провёл ладонью по обожжённой руке. Боль была тупой, но постоянной — как память. За окном ветер взметнул песок, и Оби-Ван вздрогнул, вспомнив ту ночь на Мустафаре. Лава текла медленно, как расплавленное золото, и крик Энакина пронзил тишину. «Ты был моим братом, — прошептал он, не глядя на бумагу. — Я должен был остановить тебя раньше. Я должен был увидеть тьму в твоём сердце до того, как она поглотила тебя». Он снова взял перо. «Я учил тебя отпускать страх, но сам не смог отпустить тебя. Теперь я здесь, в этой пустыне, сторожу твоего сына — и собственную вину. Каждую ночь я слышу твой голос: „Ты предал меня, Оби-Ван“. И я отвечаю: „Да, я предал тебя — тем, что не смог спасти“. Люк растёт, и я вижу в нём твои черты: тот же упрямый подбородок, та же искра в глазах. Но я не знаю, как научить его быть джедаем, не превратив его в тебя». Он замолчал, чувствуя, как горло сжимается от горечи. Оби-Ван отложил перо и подошёл к кроватке. Люк проснулся и смотрел на него мутными голубыми глазами — такими же, как у Падме. «Прости меня, маленький, — прошептал он, касаясь лба ребёнка. — За то, что я не смог уберечь твою мать. За то, что ты никогда не узнаешь своего отца таким, каким я его знал». Он вернулся к столу и дописал письмо: «Я не прошу прощения. Я прошу только, чтобы ты знал: я люблю тебя. Всегда любил. Даже теперь, когда пепел Мустафара осел на моих руках. Эту любовь я передам твоему сыну. И, возможно, однажды она спасёт его там, где я потерпел неудачу с тобой». Он сложил письмо, не сжигая, и спрятал его в щель стены, рядом со вторым. Песок продолжал шептать за окном, но внутри хижины воцарилась тишина — тишина, в которой можно было услышать, как прошлое растворяется в надежде.