Глава 1. Печать и топор

Запах старого пергамента и свечного воска заполнял шатёр Великого генерала. Карты на столе были усеяны чёрными флажками — метками отступивших легионов. Свейн сидел неподвижно, опираясь на резной посох с головой ворона. Его единственный глаз, жёлтый и цепкий, следил за вошедшим, как хищник за добычей. Дариус, в тяжёлых пластинчатых доспехах, остановился у входа, ожидая. Пламя свечи дрожало, отбрасывая тени на шрам, пересекающий его лоб. — Ты звал, — голос Дариуса прозвучал сухо, без тени почтения. Он никогда не кланялся Свейну, и сегодня не собирался менять привычек. Свейн медленно, словно смакуя момент, взял со стола свиток. Толстая нить пурпурного сургуча, прижатая печатью Ноксуса — орлом, разрывающим цепи, — делала документ не просто приказом, а приговором. Он протянул его Дариусу, не вставая. — Прочти, — сказал Свейн. Голос его был тих, но каждый слог впивался в тишину. Дариус взял свиток. Его пальцы, привыкшие сжимать топор до хруста костей, на секунду замерли над печатью. Он сломал её одним движением, резко, почти грубо. Глаза скользнули по строкам. «…в связи с доказанным фактом государственной измены… пятый легион «Кровавые Когти» подлежит полной ликвидации… Исполнитель — генерал Дариус…» Читая, он не менялся в лице. Только желваки на скулах вздулись, да рука, сжимавшая пергамент, побелела в костяшках. Пятый легион. Его первый легион. Те, кто шёл за ним, когда он был ещё наёмником с грязными ногтями и пустым кошельком. Старый Грант, научивший его не бояться крови. Лира, которая зашивала ему раны и ругалась, как сапожник. Мальчишка Торн, вытащенный из канавы и ставший лучшим копейщиком. — Ты думал, я откажусь? — спросил Дариус, поднимая взгляд. В голосе металл. — Я думал, что ты, возможно, задашь вопрос, — спокойно ответил Свейн, поглаживая клюв своего ворона-фамильяра, сидящего на спинке кресла. — Но ты прав. Ты не откажешься. Потому что ты — Рука Ноксуса. А Ноксус не прощает слабости. — Это не слабость. Это — верность. — Верность тому, кто предал? — Свейн наклонил голову, и в его глазу мелькнул холодный огонёк. — Донесения говорят, что они сговорились с демократами из Пилтовера. Планировали удар в спину во время осады. Доказательства есть. — Доказательства? — Дариус почти сплюнул это слово. — Ты сам подкидываешь такие «доказательства» своим врагам, Свейн. Я видел. Наступила тишина. Даже ворон замер, перестав чистить перья. Свейн смотрел на Дариуса, и тот выдержал этот взгляд. Выдержал, хотя в голове гудело: «Они не могли. Только не они. Они вытащили меня из грязи, когда Ноксус плевал на меня». — Выполни приказ, генерал, — тихо, но с нажимом произнёс Свейн, отворачиваясь к карте. — Зачисти лагерь. К утру я хочу получить рапорт. И запомни: каждый, кто колеблется перед ударом, умирает вторым. Дариус скомкал свиток в кулаке, и пергамент жалобно хрустнул. Он развернулся на каблуках, и шатёр вздрогнул от его шагов. Выйдя наружу, он вдохнул холодный, пропахший гарнизонным дымом воздух. Небо над Ноксусом было тяжёлым, серым, будто свинцовая плита. Топор за спиной казался невероятно лёгким. И невероятно тяжёлым одновременно. Дариус посмотрел в сторону лагеря пятого легиона, где горели костры и слышались пьяные песни — его старые друзья праздновали очередную стычку с даркинами. Они не знали. Они ждали его. — Простите, старые псы, — прошептал он, стирая с губ солёный привкус. — Ноксус не прощает. И я — его Рука.