Глава 4. Свет в конце

Сенджуро сидел на веранде, сжимая в руках последний черновик. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона — такие же, как волосы его брата. Рядом, опираясь на столб, стоял отец. Сёдзиро выглядел постаревшим за эти дни: его плечи сгорбились, а в глазах, впервые за долгие годы, блестели слёзы, которые он больше не пытался скрыть. — Мы дочитали почти все, — тихо произнёс Сенджуро, проводя пальцем по неровным строкам. — Осталось только одно. Самое короткое. Отец молча кивнул, опускаясь рядом на деревянный пол. Скрипнули доски — звук, который раньше всегда вызывал у Кёджуро улыбку. «Слышишь, Сенджуро? Дом разговаривает!» — говорил он. Сенджуро развернул листок. Бумага пожелтела по краям, чернила местами расплылись — будто капли воды упали на них. Или слёз. — Он написал это за неделю до… до того боя, — Сенджуро сглотнул ком в горле. — Слушай. Он начал читать вслух, голос дрожал, но крепнул с каждым словом: «Сенджуро, если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Не плачь. Я всегда знал, что этот день может настать. Но я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я не жалею ни о чём. Да, я боялся. Боялся темноты, одиночества, того, что не смогу защитить тебя. Но каждый раз, когда я думал о твоей улыбке, о том, как ты ждал меня дома, страх отступал. Ты был моим светом, братишка. Ты — причина, по которой я продолжал сражаться. Не ради долга, не ради титула Столпа. Ради тебя. И знаешь что? Я горжусь тобой. Тем, что ты остался добрым, несмотря на всё. Тем, что ты не убиваешь, а лечишь. Прости, что не сказал этого при жизни. Я всегда был слишком занят, слишком глуп. Но теперь, когда ты держишь это письмо, знай: я люблю тебя. И всегда буду рядом. В каждом восходе солнца, в каждой улыбке, которую ты подаришь этому миру. Спасибо, что был моим братом. Кёджуро.» Тишина опустилась на веранду. Где-то вдалеке запела птица. Сенджуро поднял глаза — по щекам отца текли слёзы, но он улыбался. Впервые за много лет — настоящей, живой улыбкой. — Он был дураком, — хрипло сказал Сёдзиро, вытирая лицо рукавом. — Таким же дураком, как его отец. Думал, что молчание — это сила. Что признаваться в слабости — стыдно. А он… он писал тебе. Потому что любил. А я… я не написал ни слова. Даже когда он ушёл на ту миссию. Сенджуро положил руку на плечо отца. — Но теперь мы знаем. Мы знаем, кем он был на самом деле. Не только Столпом, не только героем. Он был нашим Кёджуро. Уставшим, сомневающимся, живым. И это… это делает его настоящим. Сёдзиро кивнул, взял у сына последнее письмо и бережно сложил его вместе с остальными. Встал, держась за перила, и посмотрел на закат. — Знаешь, что я понял? Мы не можем вернуть его. Но мы можем продолжить. Я хочу… я хочу научиться быть отцом. Для тебя. И для его памяти. Если ты позволишь. Сенджуро встал рядом. Ветер шевелил его волосы, и на мгновение ему показалось, что он слышит знакомый смех — звонкий, лёгкий, как пламя. — Конечно, отец. — Он улыбнулся. — Давай сделаем это вместе. Солнце село за горизонт, и в небе зажглись первые звёзды. Сенджуро взял из рук отца стопку писем и крепко прижал к груди. Теперь они больше не были неотправленными. Они были приняты.