Первый вторник

Уэнсдей проснулась от собственного крика. Горло саднило, будто она и правда кричала — хотя в комнате царила та особенная тишина Невермор, которая бывает только в предрассветные часы. В горле стоял привкус дыма и чего-то металлического, а правая ладонь... Уэнсдей медленно разжала пальцы. На коже, въевшись в линии судьбы, тёмной пыльцой лежала сажа. Не та, что остаётся от лабораторных опытов с порохом, и не копоть от камина. Эта сажа пахла старым костром и мокрым камнем. Она потёрла ладонь о простыню — чёрные разводы не исчезли, а только расплылись по ткани, как уродливые кляксы Роршаха. Вещь уже металась по прикроватной тумбочке, нервно пощёлкивая пальцами. Уэнсдей села в кровати, чувствуя, как ночная рубашка липнет к спине от холодного пота. — Что? — хрипло спросила она, но Вещь лишь ткнула пальцем в сторону зеркала. На запотевшей поверхности, выведенное влажным пальцем, читалось: «01.10.1673» — дата, которая не должна ничего значить. Но Уэнсдей знала: это та самая дата, которую она видела во сне, выбитую на деревянной табличке под ногами. Сон. Она закрыла глаза, пытаясь удержать ускользающие детали. Женщина. Молодая, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу. Она стояла на деревянном помосте, смотрела вниз — на толпу, на серые лица жителей Джерико, на башню Невермор, которая возвышалась над городом, как чёрный палец, указующий в небо. И башня... была ниже. На один этаж. Уэнсдей помнила ощущение верёвки на шее, холод металла на запястьях, запах мокрой шерсти от чьего-то плаща. И голос: «За колдовство приговариваю тебя к смерти через повешение». Она открыла глаза. — Башня, — сказала Уэнсдей вслух. Вещь замерла, а потом быстро написала на тумбочке: «ЧТО?». — Во сне башня была ниже на один кирпич. На один. Мортиша появилась в дверях без стука — как всегда, когда чувствовала неладное. Чёрное платье струилось по фигуре, лицо было бледным, но спокойным. — Уэнсдей. — Мать. — Ты видела его? — Видела. — Женщину? — Да. — Высокую, с родинкой над левой бровью? — Мортиша шагнула в комнату, и в её голосе впервые за долгое время Уэнсдей услышала что-то похожее на тревогу. — Откуда ты знаешь? Мортиша взяла её за руку, повернула ладонью вверх, рассматривая сажу. — Потому что я видела её лицо в своих снах, когда была в твоём возрасте. А до меня — моя мать. Уэнсдей выдернула руку. — Сны по вторникам. — Каждую неделю каждый следующий сон длиннее, — тихо сказала Мортиша. — И башня растёт. Однажды она достроится до неба. И тогда сны перестанут быть снами.