Второй вторник

Уэнсдей проснулась ровно в 6:47. Вторник. Она не проверяла часы — просто знала. Как знала и то, что на левой ладони снова появится сажа, въевшаяся в линии судьбы. Вещь уже сидела на прикроватной тумбе, сжимая в пальцах кусочек мела. На зеркале появилась надпись: «1673. 2-й кирпич». — Я не просила напоминать, — сухо сказала Уэнсдей, стирая сажу о простыню. Та не сходилась. Пришлось тереть сильнее, до красноты. Сон был другим. В прошлый раз она видела только руки — тонкие, в мозолях, сжимающие прутья решётки. Сегодня она увидела лицо. Женщина была молодой — лет двадцать, не больше. Тёмные волосы, острый подбородок, глаза цвета старого серебра. Она смотрела вверх, на башню Невермор, и считала вслух: — Сто тридцать семь... сто тридцать восемь... Голос звучал спокойно, почти отстранённо. Но пальцы дрожали. — Ты строишь её, — сказала Уэнсдей вслух, обращаясь к пустой комнате. — Ты считаешь кирпичи, потому что каждый из них — день твоей жизни. Вещь замерла, прислушиваясь. В дверь постучали. Три коротких удара — код Мортиши. — Входи, — разрешила Уэнсдей. Мать скользнула в комнату, как тень. На ней было чёрное платье с высоким воротником, и в руке она держала старую книгу в кожаном переплёте. — Ты видела её, — не спросила, а утвердила Мортиша. — Откуда ты знаешь? — У тебя её глаза. Серебряные. Они появляются на несколько часов после сна, а потом тускнеют. Уэнсдей подошла к зеркалу. Действительно — радужка стала светлее, почти металлической. Она моргнула, и цвет начал возвращаться к привычному тёмно-карему. — Кто она? Мортиша села на край кровати, раскрыла книгу. Страницы были исписаны от руки — разными почерками, разными чернилами. — Её звали Элинор Блэквуд. Она была последней, кого казнили за колдовство в Джерико. Но она не была ведьмой. — Тогда за что? — За то, что видела будущее. Она предсказала пожар, который уничтожил половину города. Люди решили, что она его и наслала. Её повесили на главной площади, а тело закопали под фундаментом башни Невермор. Уэнсдей молчала, переваривая информацию. — И теперь она строит башню из своих снов? — спросила она наконец. — Нет, — Мортиша закрыла книгу. — Она строит её из нашей крови. Каждый кирпич — это один из нас, кто видел эти сны. Моя бабка, твоя прабабка, я сама. И теперь ты. — Сколько кирпичей уже есть? — Триста сорок два. По одному за каждый год с момента казни. Но с твоим приходом счёт ускорился. Раньше кирпичи появлялись раз в месяц. Теперь — каждую неделю. Уэнсдей посмотрела на свою ладонь. Сажа въелась так глубоко, что кожа начала шелушиться. — Значит, нужно разрушить башню. Мортиша улыбнулась — той своей тёмной, понимающей улыбкой. — Именно это я и хотела услышать. Но будь осторожна, дорогая. Башня не просто растёт. Она помнит. И она голодна. За окном прокричала ворона. Уэнсдей повернулась к зеркалу — надпись «2-й кирпич» уже начала тускнеть, но на стекле проступил новый силуэт: женский, с петлёй на шее. — Увидимся в следующий вторник, Элинор, — прошептала Уэнсдей. И силуэт кивнул.