Четвёртый вторник

Уэнсдей проснулась в четыре утра. Кирпич на тумбочке нагрелся до температуры тела, и в трещинах мерцал янтарный свет. Она не стала ждать вторника — башня теперь не давала ей спать. Мортиша вошла без стука, держа в руках старую карту Джерико, перечерченную линиями лихорадочных снов. — Сегодня она достроится, — сказала мать. — Если мы не остановим процесс, Табита Торн выйдет через нас. В каждом кирпиче — чья-то жизнь. Уэнсдей ощупала шрам на ладони — тот самый, от сажи первого сна. — Я пойду одна. — Нет, — голос Мортиши дрогнул впервые за триста лет семейной истории. — Башня брала и мои сны. Я имею право её разрушить. Они вышли под луну. Башня Невермор возвышалась над кампусом чёрным пальцем, указующим в небо. Но теперь из её окон струился свет — не электрический, а тот, что бывает только в снах. — Она видит нас, — сказала Уэнсдей. Вход в башню всегда был заперт. Сегодня дверь стояла настежь. Внутри пахло сыростью и старой кровью, но ступени вели не вверх, а вниз — в подвал, которого не существовало на планах Невермор. С каждой ступенькой Уэнсдей чувствовала, как её воспоминания становятся чужими. Она видела лица поколений Аддамсов, которые тоже видели эти сны, но не смогли проснуться. Внизу была круглая комната без окон. В центре на каменном полу сидела женщина — точная копия Уэнсдей, только волосы белые, а глаза — без зрачков. — Ты пришла, — голос Табиты Торн звучал из-под земли. — Последний кирпич. Уэнсдей подняла кирпич, который принесла из спальни. — Ты не получишь его. — Он уже часть меня, — усмехнулась Табита. — Как и вся твоя семья. Вы строили меня триста лет. Я — сумма ваших страхов. Мортиша шагнула вперёд. — Мы заперли тебя, потому что ты хотела уничтожить Джерико. Ты вызывала чуму, сжигала урожаи, убивала детей во сне. — Я давала видения! — взвизгнула Табита. — А вы назвали их проклятием и замуровали меня в башне, скармливая своих же визионеров. — Ты лжёшь, — сказала Уэнсдей. — Я видела твою казнь. Элинор Блэквуд была не тобой — она была твоей жертвой. Ты вселилась в неё, а когда её повесили, ты перекинулась в следующего провидца. Ты паразит. Табита поднялась. Стены башни задрожали. — Умная девочка. Но знаешь, что происходит, когда паразит теряет хозяина? Он находит нового. Она прыгнула вперёд, и Уэнсдей почувствовала ледяной толчок в грудь — Табита пыталась войти в неё, как входила в Элинор. — Мама! — крикнула Уэнсдей. — Кирпич! Мортиша разбила кирпич о каменный пол. Из трещин хлынул свет — не янтарный, а белый, чистый, как первый снег. Это были все сны, которые башня украла у Аддамсов. Все бабушкины видения, все ночные кошмары тёти Клэр, все пророчества, которые сбылись и не сбылись. Табита закричала — не голосом, а звуком ломающихся костей. Её тело начало рассыпаться в пыль, втягиваясь обратно в трещины кирпича. — Вы не можете меня уничтожить! — шипела она. — Я — часть вашей крови! — Мы не уничтожаем, — сказала Уэнсдей, поднимая осколок кирпича. — Мы запечатываем. Ты будешь спать, пока последний Аддамс не забудет твоё имя. Она вдавила осколок себе в ладонь. Кровь смешалась с пылью Табиты. Свет погас, и башня начала таять — камень за камнем, сон за сном. Уэнсдей и Мортиша стояли на пустыре. Никакой башни не было. Только утреннее солнце и птицы. — Ты отдала ей часть себя, — тихо сказала Мортиша. — Нет. Я забрала её себе. Теперь каждый мой сон будет помнить, что она пленница. И так будет всегда. Они пошли обратно к Невермор. Луна уже села, и в общежитии зажглись огни. Уэнсдей посмотрела на ладонь — шрам затянулся белой линией. Чисто. — Что ты будешь делать со своими снами теперь? — спросила Мортиша. Уэнсдей улыбнулась — впервые за месяц. — Наконец-то мне приснится что-то стоящее. Например, как я взрываю школу. Мортиша рассмеялась — коротко, но искренне. Они обнялись на пороге, и башня в их сне этой ночью уже не поднялась ни на один кирпич.