Глава 2. Дорога, усыпанная лепестками

Они вышли из раменной в серый, размытый дождём полдень. Влажный воздух прилипал к коже, а с карнизов срывались тяжёлые капли, разбиваясь о бетон мелкими осколками. Чифую не взял зонт — он никогда не брал, если шёл на это место. Казалось, что мокрые волосы и прилипшая к лопаткам футболка были частью ритуала. Кадзутора шёл рядом, сутулясь и засунув руки в карманы слишком лёгкой для такой погоды куртки. Он молчал, но это было другое молчание — не то, тяжёлое и злое, что висело между ними в раменной. Сейчас оно напоминало старую рану, которую боишься тревожить. — Далеко? — спросил Кадзутора, когда они свернули в узкий переулок, заставленный велосипедами и пустыми ящиками. — Минут пятнадцать, — Чифью выдохнул, и пар смешался с моросью. — Ты ведь знаешь, где мы хороним своих. Кадзутора дёрнул уголком рта — то ли усмешка, то ли судорога. — Своих. Я своих уже лет пять как на кладбище не водил. Мне казалось, я их всех растерял. А они — меня. Чифую остановился, достал из кармана пачку сигарет — мятую, подмокшую с краю — и протянул Кадзуторе. Тот взял, покрутил в пальцах, но закуривать не стал. — Он тоже не курил, — тихо сказал Чифую. — Баджи. Говорил, что это отнимает дыхание. А он хотел дышать полной грудью. Всегда. Кадзутора сжал сигарету так, что она хрустнула. Табак посыпался на асфальт, смешиваясь с дождевой водой. — Я помню. Он и мне это говорил. Один раз. Когда я только вступил в Томан. Дал по шее за то, что хотел закурить в штабе. Сказал: «Ты ещё пацан, Ханэмия. Лёгкие тебе самому пригодятся». Чифую смотрел на него, и впервые за этот день в его глазах мелькнуло что-то живое — не боль, не ледяная вежливость, а тёплое, почти улыбчивое воспоминание. — Пошли, — только и сказал он. Кладбище встретило их запахом мокрой земли и хвои. Дорожки размокли, и подошвы кроссовок вязли в рыжей грязи. Чифую шёл уверенно, не глядя по сторонам — он знал этот путь наизусть, протоптал его с десяток раз в год, каждый раз с одним и тем же грузом на душе. Могила Баджи была скромной. Серый гранит, выцветшая лента, несколько пластиковых стаканчиков от сакэ — Чифую каждый раз убирал их, но кто-то приносил снова. Он присел на корточки, провёл пальцем по буквам, выбитым в камне: «Кейске Баджи. Жил быстро. Ушёл молодым». — Я привёл его, Кейске, — прошептал Чифую, не оборачиваясь. — Прости, что так долго. Кадзутора стоял чуть поодаль, ссутулившись ещё сильнее. Он не подходил. Словно его ноги приросли к дорожке, словно пространство вокруг могилы было запретной зоной, куда он не имел права ступать. — Я не могу, — вдруг выдохнул он. Голос сорвался, и Чифую обернулся. — Я не могу подойти. Потому что если подойду — мне придётся смотреть на этот камень и знать, что я не пришёл раньше. Что я сидел в клетке, пока он лежал в земле. Что я… должен был быть там. Вместе с ним. Или вместо. Чифую поднялся, отряхнул колени. Подошёл к Кадзуторе, остановился в шаге. Помедлил — и положил руку ему на плечо. Ладонь была прохладной, пальцы дрожали. — Ты здесь. Сейчас. Это — всё, что он бы попросил. Баджи никогда не умел держать обиду. Он умел только ждать. Кадзутора шумно выдохнул — и медленно, словно преодолевая невидимую стену, шагнул вперёд. Опустился на колени перед могилой, упёрся лбом в холодный гранит. Плечи его ходили ходуном, но он не издавал ни звука. Чифую сел рядом. Достал из рюкзака второй порционный рамен — тот, что нёс всё это время. Аккуратно поставил контейнер перед памятником. — Держи, Кейске. Как и обещал. На этот раз мы с тобой. Дождь стихал. Где-то за тучами пробивался слабый свет. И впервые за одиннадцать лет Чифую почувствовал, что груз на плечах стал чуточку легче.