Глава 2: Яма, дышащая сладостью

Геральт стоял у края ямы, и даже его ведьмачьи глаза с трудом пробивали тьму, густую, как смола. Воздух здесь был не просто спёртым — он был маслянистым, липким, с приторным запахом, от которого у Лютика защипало в носу. — Если это то, что я думаю, — процедил бард, прижимая лютню к груди, словно щит, — то я немедленно уезжаю. Я не подписывался на дегустацию тухлых конфет. — Ты никуда не уедешь. Без звуков твоя лютня — просто деревяшка, — отозвался ведьмак. Он присел на корточки, зачерпнул горсть влажной земли и поднёс к лицу. — Сладко. Но не мёд. Не патока. Что-то другое... Дрожжи? Брожение? — Может, это просто старый самогонный аппарат? — нервно предположил Лютик. — Деревенские тайно гнали брагу, она взорвалась, и теперь все оглохли? Учёные назвали бы это «алкогольным апокалипсисом». — Не остри. Слушай. Тишина, нависшая над ямой, была не абсолютной. Где-то глубоко внизу, почти на грани слышимости, шевелилось нечто — шорох, похожий на перекатывание сухих листьев по мокрой глине. А затем — вздох. Длинный, тягучий, словно кто-то выдыхал все звуки, которые украл за ночь. — Ты слышал? — спросил Геральт, не оборачиваясь. — Я слышал, как моё сердце пытается пробить грудную клетку, — прошептал Лютик. — Но да. Что-то там есть. Большое. Ведьмак медленно выпрямился, сжимая рукоять меча. Серебро? Сталь? Он ещё не знал. Но запах — сладковато-гнилостный — становился сильнее, когда он приближался к краю. Яма уходила вглубь футов на тридцать, а на дне, в полумраке, угадывались очертания бесформенного комка, испускавшего тусклое, болезненное свечение. — Оно дышит звуками, — сказал Геральт. — Крадёт их, чтобы... жить? Питаться? — Или чтобы вырасти, — добавил Лютик, внезапно серьёзный. — Посмотри на эти стены. Они все в царапинах. Оно лезло наверх, но не смогло. Пока не смогло. Геральт склонился ниже, и тут же из ямы вырвался поток воздуха — тёплого, влажного, с запахом перебродившей клюквы. На дне что-то засветилось ярче, и ведьмак увидел: это был не комок, а кокон. Из полупрозрачной, натянутой до предела плёнки проступали очертания руки — тонкой, длинной, с неестественно большими пальцами. — Чудовище в стадии куколки, — тихо произнёс Геральт. — Оно плетёт себе тело из украденных звуков. Колокол, птицы, голоса детей — всё идёт на строительство этой... штуки. — И когда вылупится, оно начнёт петь своим новым голосом? — спросил Лютик. — Или просто съест всю тишину в округе? — Узнаем. Если не прикончим его сейчас. Геральт вытащил серебряный меч — на всякий случай, хотя запах не походил ни на одно известное ему чудовище. Он шагнул к яме, но Лютик схватил его за рукав. — Погоди. Если ты убьёшь куколку, что станет с украденными звуками? Вернутся ли они? Или мы обречём этих детей на вечную немоту? Ведьмак замер. Такого вопроса он не ожидал. Серебряное лезвие дрогнуло в руке. — Тогда надо понять, как это работает, — сказал он, отступая. — Найти того, кто закопал эту яму. Или того, кто посадил это семя. Лютик сглотнул: — Ты думаешь, это не природное явление? Кто-то... специально вырастил тишину? — В Велене люди продают души за глоток воды. А за звук — тем более, — Геральт сплюнул. — Пошли. Надо найти старосту, пока он окончательно не оглох. И заодно — трактирщика. Трактир сгорел не просто так. Они развернулись и пошли прочь от ямы, но в спину им донёсся новый звук — детский плач. Тихий, надрывный, доносящийся прямо из-под земли. У Лютика волосы встали дыбом. Геральт резко обернулся... но яма уже ничего не излучала, кроме тьмы и сладкого удушья.