Глава 4. Решение остаться

Фотография осталась на стойке — край пожелтел, словно её касались сотни рук, но лица на ней были чёткими, живыми. Канеки смотрел на улыбку Ёсимуры, на размытый силуэт рядом, и в горле застревал комок горелой бумаги. Тишина в зале давила, как бетонная плита; только шипела кофемашина за спиной Тоуки. — Сядь, — сказала она, не оборачиваясь. — У тебя руки дрожат, разольёшь эспрессо. Он послушно опустился на табурет, но взгляд не отрывал от снимка. «Список выживших гулей» — слова следователя Хаято до сих пор звенели в ушах, смешиваясь с запахом кофе и страха. Канеки знал, что CCG не остановится: они перероют каждый квартал, каждое кафе, пока не найдут того, кто выжил после Антейку. — Ты же понимаешь, — прошептал он, — если я останусь, они придут сюда. Наша дверь, наш запах… Всё будет отмечено. — Он сжал край стойки, пальцы побелели. — Я не имею права рисковать тобой. Тоука резко обернулась, в глазах мелькнула сталь. Она поставила чашку на стол с глухим стуком, и горячий кофе плеснул через край. — Ты что, собрался сбежать и оставить меня одну разбираться с этим? — её голос был тихим, но каждый звук резал воздух. — Я же не для того открыла это место, чтобы ты снова исчез в каком-нибудь подвале. — Она шагнула к нему, взяла его лицо в ладони, пахнущие кофейной гущей. — Слышишь? Мы не побежим. Мы останемся — и будем делать то, что делаем: варить чёртов кофе и смотреть, как они грызутся друг с другом. А когда придут, я встречу их сковородкой. Канеки почти улыбнулся — та горькая, ломаная улыбка, которую он не позволял себе с тех пор, как стены Антейку рухнули. Он накрыл её руки своими, чувствуя тепло, биение пульса под тонкой кожей. — Ты уверена? Они знают, что я здесь. Или догадываются. Хаято не просто так принёс список — это предупреждение. — Пусть приходят, — Тоука отступила, взяла тряпку и принялась вытирать пролитый кофе, словно от этого зависела судьба вселенной. — Мы сменим вывеску, поставим новую кофемашину… Или просто скажем, что ты мой двоюродный брат из Осака. Никто не станет проверять — у них сейчас полно дел с этими восстаниями. Она говорила деловито, но Канеки слышал в её голосе дрожь, которую она прятала за грубостью. Снаружи послышался шум мотора — вечерний транспорт начал редеть. Через стекло было видно, как фонари зажглись оранжевыми каплями, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Канеки встал, подошёл к витрине, коснулся пальцем холодного стекла. За ним — пустая улица, редкие прохожие, светящийся автомат с газировкой. И где-то среди этих теней бродили люди в чёрных плащах с кейсами, набитыми протоколами и пулями. — Хорошо, — сказал он наконец. — Мы останемся. Но если сюда войдёт Арима — ты сразу уходишь чёрным ходом. Обещай. Тоука фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Только если ты пообещаешь, что не станешь читать меню вслух после полуночи — это пугает посетителей. Канеки рассмеялся — коротко, почти беззвучно, но впервые за долгое время легко. Он повернулся к стойке, взял фотографию, аккуратно спрятал в книгу стихов, что лежала на полке за баром. Прошлое не отпускало — но, может быть, оно и не должно. Главное — не дать ему затянуть себя на дно. За дверью звякнул колокольчик. Вошёл мужчина в мятой куртке, с усталыми глазами. Он заказал американо, и Канеки кивнул, принимаясь за работу. Тоука уже вертелась у машины, и запах свежего кофе снова наполнил кофейню — смешиваясь с горечью и надеждой. Никто не знал, сколько продлится это затишье. Но «:RE» работало — и будет работать, пока есть зерна и пока умеют молчать.